Книжная компания Membook



Лея Любомирская. Профессор и воображаемый бразилец


«Профессор и воображаемый бразилец»
| фрагментсодержаниезаказ |

Лея Любомирская
«Профессор и воображаемый бразилец»
Сборник рассказов

В оформлении издания использованы
работы Пауля Клее.

М.: «Memories», 2007. — 454 страницы с илл.
ISBN 978-5-903116-26-3

ЖЖ автора — test_na_trzvst

370 р. 529 г.

     



ПРЕДИСЛОВИЕ МАКСА ФРАЯ


     Лея Любомирская уже давно живет в Португалии, где-то на границе между небом и океаном, где-то на границе между молодой апельсиновой рощей и каменной кладкой городской улицы, где-то на границе. Приехала однажды в отпуск поглазеть на прекрасный город Лишбоа (именно так, да будет вам известно, на самом деле называется Лиссабон) и влипла, угодила в самую восхитительную из ловушек, Португалия влюбилась в Лею, потому что не любить ее невозможно, вцепилась в подол: вот тебе дом, вот тебе магнолия, вот тебе возлюбленный супруг, вот тебе лучшая в мире кофейня за углом, а если всего этого мало, вот тебе, черт побери, курс африканской литературы в университете, ты, кажется, была когда-то без ума от Африки, ну же, оставайся!
     Кто бы не остался.

     После того как она переехала в Португалию, среднегодовая температура воздуха в Москве понизилась на один градус. Это только кажется, будто один градус — пустяки, на самом деле, далеко не всякий природный катаклизм приводит к столь катастрофическим последствиям. А отъезд Леи Любомирской привел. Потому что она — маленький осколок Солнца, бывают и такие люди, а вы и не знали небось. Скоро, надо думать, в Португалии апельсиновые деревья будут плодоносить трижды в год, а не дважды, как было всегда.
     Но не в апельсинах, конечно, дело. По крайней мере, не только в них. Мне кажется, португальская земля давным-давно искала для себя хорошего толмача, способного переводить не только с португальского на русский, но и с языка цвета, шорохов, шепотов и ароматов, с языка ветра, птиц и камней, с языка сумерек, с языка трамвайного звона, с языка скрипа половиц — на человеческий.
     Ну вот, нашла, наконец, специалиста.

     Родной язык Леи Любомирской — русский, ну да, но и португальский уже тоже родной, или почти родной, так всегда бывает, если долго живешь на границе — два языка, два разных зеркальных отражения, две памяти, две судьбы.

     Когда-то давно, еще в Москве, начиная учить португальский язык, Лея научила меня слову saudade, которое обычно переводят смутно и невнятно: «тоска»; иногда поясняют: «это такая особая португальская тоска». А Лея сумела втолковать мне вот что. Saudade — это состояние, которое испытывает моряк, когда родной берег остался так далеко позади, что вернуться уже невозможно, потому что не хватит запасов воды и продовольствия, а в существование какого-то иного берега уже почти невозможно поверить. Но это не все.
     Устав болтаться между прошлым и полной неизвестностью, путешественник начинает испытывать ненависть к своим спутникам — без причины и даже без повода. Но он терпит, стиснув зубы, и не затевает свару, потому что знает: корабль сейчас подобен пороховой бочке, и не следует становиться безумцем, высекающим искры. И еще он знает, что стоит ногам оказаться на твердой земле, и все пройдет: ненавистные чужаки снова покажутся ему добрыми товарищами по странствию в пленительную неизвестность. Поэтому на корабле воцаряется напряженное, противоестественное дружелюбие, больше всего похожее на не самую удачную репетицию в самодеятельном театре. Можно было бы сказать, что это и есть saudade, но это еще не все.
     Друзья и родные, оставшиеся дома, в разлуке постепенно начинают казаться страннику совершенными, идеальными, чудесными существами. Ссоры и неприятности забываются, а самые незначительные эпизоды домашней жизни кажутся ему райским блаженством. Постепенно путешественник перестает верить, что его близкие существуют на самом деле. И он вынужден с этим смириться. Можно было бы сказать, что это и есть saudade, но и это еще не все.
     Потому что друзья и родные путешественника, те, кто остался дома, знают о чувствах, которые он испытывает. Они искренне сопереживают ему, но понимают, что ничем не могут помочь. Им остается только ждать. А еще они знают, что из путешествия к ним вернется совсем другой человек, и он будет не слишком похож на того, которого они проводили. Скорее, совсем не похож. Но они все равно ждут, конечно.
     Вот все это вместе и есть saudade. Мост между тем, кто доверился неизвестности, и теми, кто остался дома. Мост между людьми, которые расстались навсегда, чем бы ни закончилось путешествие. Самая светлая и самая сокрушительная разновидность тоски.
     Вот примерно так объяснила мне Лея Любомирская значение слова saudade.
     Она гениальный переводчик, я же говорю.

     И не зря, конечно, из бесчисленных наших с нею разговоров о Португалии и португальцах я всегда вспоминаю именно этот. И вот сейчас тоже.
     Потому что проза Леи Любомирской — это тоже своего рода мост между маленькой отважной путешественницей, ступающей сейчас по неведомой, почти сказочной, совсем чужой земле, и нами, домоседами. Нам, читающим по-русски, невероятно, немыслимо повезло, потому что вот родилась бы Лея Любомирская, скажем, немкой, или, предположим, китаянкой, и не было бы у нас ни единого шанса на собственной шкуре испытать это восхитительное отчаяние, именуемое saudade.

     А так — есть.

Макс Фрай


ВООБРАЖАЕМАЯ ПОРТУГАЛИЯ


     Португалия стала модной. Сказать «я был в Испании» уже могут довольно многие, многие наелись хамона, потаращились на самый знаменитый долгострой Европы имени Гауди и даже посмотрели бой быков. А вот с Португалией всё сложнее: если она существует, то о ней известно только то, что там раз — и океан, и прямо до Америки; и что по-португальски говорит огромная Бразилия и довольно много народу в Африке — шелестение этого португальского «ш» мы помнили из ангольских имён типа «Эдуардошшдушшсантушш». Этим знанием всё и ограничивается, если не считать опасливого уважения русского человека к напитку, именуемому «портвейн». Но наш портвейн никакого отношения к Португалии не имеет.

     Так вот, книга Леи Любомирской никакого нового знания о Португалии нам не принесёт, а только запутает дело, истории с революцией гвоздик, Салазаром и прочие дела не разъяснит. Потому что Португалия в этой книге особая — создана точь-в-точь тем же методом, каким создана Германия Гофмана. Вот вам теперь Португалия Любомирской. И всё, что мы видим, как в сказке: хвать облако, а оно из плюша. Шлёпнется на балкон чей-то стоптанный тапочек, и так этому возмутишься, что не сразу вспомнишь, что ты — на последнем этаже, а, подняв голову, увидишь чьи-то радостно болтающиеся ноги в полосатых носках. Бразильский студент окажется совершенно выдуманный, что и ему, и нам обидно — ведь не только крестьянки, но и выдуманные бразильцы чувствовать умеют. А сколько их, совершенно воображаемых персонажей нашего сознания — то есть приведённых для примера. Многострадальный «один мой знакомый» чего стоит. Походя мы узнаём, что изначально словом «marmelada» назывался айвовый мармелад, потому что «marmelos» означает «айва» и массу других полезных сведений.

     Но главное — это особое качество этой прозы. А особенность этой книги в том, что она — литература, несмотря на то, что многие познакомились с ней через Сеть. Интернет ведь очень вредная для пишущего человека вещь. Пишущий человек думает, что раз уж он говорит, как мольеровский герой, прозой, то, вынув свои разговоры из Сети, сверстав и переплетя, сразу получит книжку прозы. А вот и нет — даже если из ящика стола, диска, сервера вытащить заметки и наброски, то никакой книги не будет. То есть книга случится, листы будут пронумерованы, а вот литературы не будет.

     Любомирская в этом смысле — одно из немногочисленных исключений: это именно художественная проза, написанная по законам художественной прозы, с большим количеством драматургически выверенных диалогов (а хорошие диалоги сейчас — редкость, диалоги вообще сейчас никто писать не умеет), оснащённая специальной штуковиной для передачи запаха и цвета. При этом это умная обдуманная проза — целый том настоящих новелл, в которых нет ничего лишнего, как в ружейном затворе.

     Это можно пояснить на примере одного такого рассказа. Начинается он с того, что нам объясняют, что в Португалии врач отличается от санитара только стетоскопом, и носят его врачи вне зависимости от своей специальности. Итак, молодой врач забывает стетоскоп дома (тут палец судьбы надавливает на спусковую скобу), врач приезжает в больницу, но там его за врача уже никто не считает, и его гонят в санитары (выстрел). Он бежит домой, и выясняется, что его жена уехала в путешествие с мужем, настоящим хирургом (у которого-то стетоскоп никуда не пропадал). Бывший хирург приживается на стоянке и сторожит чужие машины (в этот момент пороховые газы начали движение назад и выбрасывают гильзу). И вот, спустя много дней, он вдруг паркует машину какого-то врача и видит там забытый стетоскоп. Бывший врач ворует его и становится врачом настоящим. Стетоскоп выбрасывает его в прежнюю реальность (затвор проворачивается в затворной раме, и всё снова готово к выстрелу). Не хватает небольшого щелчка, клацанья затвора, что всем знакомо по фильмам, — но именно с этим щелчком молодой хирург отправляет в корзину смятую бумажку в пять евро, которую ему дали на автомобильной стоянке. Такая вот баллада о стетоскопе, что больше похож на сбежавший нос одного русского майора.

     Тексты в этой книге не только забавны и веселы, они иногда страшноваты — так пробирает холод, если свернуть с жаркой полуденной улицы в вечно тёмный каменный проулок старого города. Но и то, и это — цвета и запахи выдуманной Португалии, спрятанные от туриста, как спрятана дверца за холстом, изображающим очаг и котелок над ним.

Владимир Березин





«Профессор и воображаемый бразилец» | фрагментсодержаниезаказ |




© Книжная компания Membookinfо@membоok.ru
Москва, 2006–2016. Форум для обратной связи

Техническая поддержка: Эрик Брегис bregis.com